Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

А.Фитц: "Картины раздора"

К жёстким заявлениям и взаимным разоблачениям официальных Москвы и Варшавы, сопровождающихся агрессивной полемикой в СМИ, спорами вокруг их общей истории, рассекречиванием документов, хранящихся в архивах, которые представляют и тех и других в весьма неприглядном свете, мы уже привыкли. Правда, лично меня мало интересуют эти разборки «двух братских славянских народов», но очередная их выясняловка вызвала улыбку.
Итак, 18 января с.г. года министерство иностранных дел Польши сообщило, что действия СССР во время Второй мировой войны «нанесли огромные потери» польской культуре, опубликовав в качестве подтверждения, соответствующее заявление на странице польского МИД в Twitter, а также в ряде центральных газет. В нем, в частности, говорится, что «в ходе Второй мировой войны Польша утратила 63 тыс. произведений искусства». В том числе, «конфискованные Красной армией «Мадонну Глоговскую» Лукаса Кранаха-старшего, «Девочку с голубем» Антуана Пэна, «Птичий двор» Даниэля Шульца и «Лесной пейзаж» Яна Брейгеля-старшего».

В ответ, исполняющий на тот момент обязанности министра культуры РФ Владимир Мединский, заявил: «Перемещенные в осуществление компенсаторной реституции культурные ценности являются достоянием Российской Федерации. Эти ценности и сегодня остаются достоянием мировой культуры, но только российское государство, как собственник, имеет право ими распоряжаться. Нет и не может быть никаких благоприятных условий, при которых Россия вступит в какие бы то ни было переговоры на тему “возвращения культурных ценностей”. Этот вопрос для нас просто несуществующий». И всё.

Поляков подобный ответ не удовлетворил и спор «Чьи картины и чьим достоянием они являются?» продолжился. А действительно, чьим?

Начнем с «Мадонны Гоглевской». Написал ее немецкий живописец и график эпохи Ренессанса, признанный мастер живописных и графических портретов, один из основателей «Дунайской школы живописи» Лукас Кранах-старший (Lucas Cranach der Ältere), родившийся в 1472 году. Вообще-то его фамилия Зюндер, но, став художником, он сменил ее на название родного городка, звучавшее тогда, как Кранах.

Как и прежде этот городок входит в состав округа Верхняя Франкония, а та в состав Баварии.

Лукас Кранах-старший много странствовал по Германии, побывал на Святой Земле, затем приехал в Вену, где им были написаны первые картины, получившие известность и подписанные «Лукас Кранах». Затем стал придворным живописцем саксонских курфюрстов, был пожалован в дворяне.

Но Лукас Кранах был не только талантливым художником, а еще деятельным сторонником Реформации – он иллюстрировал протестантские памфлеты и написал несколько портретов своего близкого друга Мартина Лютера (Martin Luther) и, (внимание!), финансировал издание Библии, переведённой последним на немецкий язык. Той самой Библии, которая воистину стала народной книгой, явившись основой возникновению в стране единого литературного языка.

А еще он возглавлял художественную мастерскую, в которой у него работало более десяти помощников, издавал книги, занимался книжной торговлей. Постепенно Кранах стал самым богатым человеком Виттенберга и неоднократно избирался бургомистром этого города, являвшегося в XVI веке одним из центров культурной, научной, деловой и политической жизни Германии и сыгравшего заметную роль в начале Реформации.

Скончался художник в 1553 году в возрасте 81 года и был похоронен в Веймаре на кладбище Св. Иакова. У него было пятеро детей. Оба сына, Ганс и Лукас Младший, а также внук Августин Кранах стали незаурядными художниками, принимавшими активное участие в деятельности фамильной мастерской на разных этапах ее существования. И последнее – 2015 год в Германии был объявлен годом Кранахов.
Следующая картина «Девочка с голубем», также ставшая поводом российско-польского «художественного скандала» принадлежит кисти Антуана Пэна (Antoine Pesne), который хотя и родился в 1683 году в Париже, обучался у своего отца Жана и двоюродного деда Шарля де Лафосса (Charles de La Fosse), придворного художника Людовика XIV и будущего ректора Королевской академии живописи и скульптуры, а ещё в Венеции, Неаполе и Риме, во всех энциклопедиях представлен как немецкий художник.

Дело в том, что король Пруссии Фридрих I в 1710 году пригласил его на должность придворного художника в Берлин. Сохранил он эту высокую должность и при Фридрихе Вильгельме I, став в 1722 году директором Берлинской академии художеств. И вообще большую часть жизнь он провел в Пруссии, где и написал большинство своих картин. Скончался Антуан Пэн в 1757 году и похоронен в Берлине.

Следующая картина, которую считают своей и поляки, и русские – «Птичий двор», написана Даниэлем Шульцем (Daniel Schultz)

Родился Шульц в 1683 году в Королевстве Пруссия, в Данциге всем сегодня известным как Гданьск. Дело в том, что в 1945 году по предложению И. Сталина Восточная Пруссия была ликвидирована, а ее южная часть, примерно 2/3 общей территории, в том числе Данциг, передана Польше. Все немецкое население насильно депортировали, как, впрочем, и с территории той части Пруссии, которую присоединили к РФ, а затем принялись вымарывать из истории города и края сам факт германского присутствия.

Даниэль Шульц происходил из семьи художников, унаследовавший талант живописца от своих родителей.

Более пяти лет он учился в студии своего дяди – Даниэль Шульца-старшего (ум.1646), затем в Нидерландах, в том числе и у великого Рембрандта.

Рисовал в основном он на заказ. Может быть потому, что долгие годы являлся придворным художником трех, сменивших друг друга, польских монархов.

В 1660 году Шульц возвратился в Данциг, но не прекратил писать картины для польского двора. При этом, по мнению специалистов, он был и остается одним из самых значительных художников-анималистов, в стиле работ которого угадывается влияние голландских и фламандских мастеров XVII столетия. Умер Даниэль Шульц-младший в Данциге в 1683 году.

И, наконец, известный южнонидерландский (фламандский) художник Ян Брейгель-старший (Jan Brueghel der Ältere), к имени которого часто прибавляют «Цветочный», ибо прославился он в том числе детальными изображениями цветов в виде натюрмортов или цветочных венков, а еще тем, что всегда писал с натуры, ожидая по многу месяцев, когда расцветёт то или иное растение.

Ещё Ян Брейгель любил писать картины на мифологические темы, а также портреты.

Родился он в Брюсселе 1568 году. Происходил из семьи живописцев. Учился живописи в Италии и, естественно, у себя на родине. Известность к нему пришла достаточно быстро и ему удалось получить почетную и выгодную должность при брюссельском дворе наместников испанских Нидерландов эрцгерцога Альбрехта и его супруги Изабеллы. Кроме того, будучи удостоенным доверием высочайших особ, он не единожды исполнял разные поручения эрцгерцога и даже Рудольфа II, императора Священной Римской им­перии.

И еще примечательный факт: Яна Брейгеля связывали тесные узы дружбы с другим видным фламандским живописцем Питером Паулем Рубенсом (Peter Paul Rubens). В 1617–1618 гг. ими было создано аллегорическое полотно «Четыре элемента и пять чувств», а затем картина «Рай», где первый написал ландшафт, а второй – фигуры Адама и Евы. Умер Ян Брейгель-старший в 1625 г., став жертвой холеры. От этой же болезни умерли и трое его детей, сын Питер и дочери Мария и Элизабет.

Вот предельно краткая история жизни и творчества художников, написавших немало прекрасных картин, в том числе тех из-за которых вдрызг разругались Владимир Владимирович с Анджеем Яновичем. А может быть зря они все это затеяли? Может правильнее было взять и помочь своим, родным художникам, а не вырывать друг у друга картины, по большому счеты им не принадлежащие.

Александр Фитц
Мюнхен

Михаил Шишкин. Родина ждет вас!

Оригинал взят у slovo13 в Михаил Шишкин. Родина ждет вас!
Оригинал взят у beloedelo_spb в Михаил Шишкин. Родина ждет вас!


В Швейцарском государственном киноархиве сохранился уникальный фильм о русских, интернированных во время Второй мировой войны. Совсем короткий, десять минут. Документальные кадры, снятые летом 1945 года. Русская речь, русские лица на фоне Альп. Снимали в лагере в Валлисе, высокогорном кантоне в долине Роны. Этим кадрам семьдесят лет. Никого из тех людей уже, наверное, давно нет в живых. Они исчезли, и если осталось о них упоминание, то лишь в сухих архивных документах. Но включается проектор, и вдруг вот они, восстают из небытия, снова молодые, улыбаются, поют, пляшут вприсядку, чистят картошку, работают в поле, отдыхают на траве, живые, полные сил и будущего.

Подробнее

Август Кубичек: "Портрет молодого Гитлера"

Originally posted by kamerad_791 at Воспоминания лучшего друга Гитлера

Адольф был среднего роста, стройный; в то время он был уже выше своей матери. Телосложение он имел далеко не крепкое, был скорее слишком худым для своего роста и совсем не сильным. В действительности его здоровье было довольно слабым, о чем он первый и сожалел. Ему приходилось особенно заботиться о себе в туманные и сырые зимы, которые преобладали в Линце.

Разумеется, поражало и его необыкновенное красноречие. Но тогда я был слишком неопытным, чтобы придавать ему какое-то особое значение. Я, например, был уверен, что Гитлер когда-нибудь станет великим артистом, поэтом – так я думал сначала, – потом полагал, что он станет великим художником, пока позднее, в Вене, он не убедил меня в том, что его настоящий талант лежит в области архитектуры. Но для этих художественных устремлений его красноречие было бесполезным или даже скорее помехой. И все же мне всегда нравилось его слушать. Его язык был очень грамотным. Он не любил диалект, особенно венский, мягкая мелодичность которого была ему совершенно отвратительна. По-настоящему Гитлер не говорил на австрийском немецком. Пожалуй, в его манере говорить, особенно в ритме речи, было что-то баварское. Возможно, это было благодаря тому, что с трех до шести лет, когда у человека по-настоящему формируется речь, он жил в Пассау, где его отец служил таможенным чиновником.

Нет сомнений в том, что ораторский талант моего друга Адольфа проявился в ранней юности. И он знал это. Он любил говорить, и говорил без остановки. Временами, когда он слишком высоко воспарял в своих фантазиях, я не мог не заподозрить, что все это было лишь упражнением в красноречии. Но потом начинал думать иначе.

Адольф придавал большое значение хорошим манерам и корректному поведению. Со скрупулезным педантизмом он соблюдал правила поведения в обществе, как бы мало он ни думал о самом обществе. Он всегда подчеркивал положение своего отца, который был в ранге таможенного служащего, приблизительно соответствовавшем чину капитана в армии. Услышав, как он говорит о своем отце, никто никогда бы не подумал, как сильно ему не нравится идея быть государственным служащим. Тем не менее в его манере себя вести было что-то педантичное. Он никогда не забывал передать привет моим домашним, а в каждой открытке от него содержались поклоны моим «достопочтенным родителям».

Когда мы снимали вместе комнату в Вене, я заметил, что каждый вечер он аккуратно кладет свои брюки под матрас, чтобы на следующее утро иметь безупречные «стрелки» на штанинах. Адольф знал цену хорошему внешнему виду и, несмотря на отсутствие у него тщеславия, знал, как лучше всего преподать себя. Он великолепно пользовался своими несомненными актерскими талантами, которые умело сочетал с даром красноречия. Я, бывало, спрашивал себя, почему Адольф, невзирая на все эти явные способности, не сильно преуспел в Вене. И только позже понял, что профессиональный успех совсем не входил в его честолюбивые замыслы. Люди, которые знали его в Вене, не могли понять противоречие между его холеной внешностью, его речью образованного человека и самоуверенным поведением и нищенским существованием, которое он влачил, и считали его либо высокомерным, либо человеком с претензиями. Он не был ни тем ни другим. Он просто не вписывался в буржуазный строй.

Адольф довел голодание до искусства, хотя ел очень хорошо, когда представлялась такая возможность. В Вене у него обычно не хватало денег на еду. Но даже если они у него были, он предпочитал голодать и тратить их на билет в театр. Он не понимал радостей жизни, как их понимали другие. Он не курил, не пил, и в Вене, например, много дней подряд мог питаться лишь молоком и хлебом.

С таким презрением ко всему, что относилось к телу, спорт, который тогда входил в моду, для него ничего не значил. Я где-то прочитал о том, как бесстрашно молодой Гитлер переплыл Дунай. Я не припоминаю ничего подобного; самое большее – мы могли иногда окунуться в речке Родель. Он проявил некоторый интерес к велосипедному клубу, главным образом потому, что зимой они соревновались на катке. И это только потому, что девушка, которую он обожал, каталась там на коньках.

Ходьба была единственным физическим упражнением, которое действительно нравилось Адольфу. Он ходил всегда и везде, и даже в моей мастерской и в моей комнате обычно вышагивал взад и вперед. Я помню, что он всегда был на ногах, мог ходить часами и не уставать. Мы обычно исследовали окрестности Линца во всех направлениях. У него была выраженная любовь к природе, но очень своеобразная. В отличие от других тем природа никогда не привлекала его как объект для изучения. Едва ли я припомню, чтобы видел его с книгой на эту тему. Здесь была граница его жажды знаний. В школе он однажды очень увлекся ботаникой и вырастил небольшой садик различных растений, но это была лишь школьная прихоть, и ничего больше. Подробности его не интересовали, лишь природа как единое целое. Он называл ее «окружающий мир». Это выражение было в его устах таким же привычным, как и слово «дом». Да он и на самом деле чувствовал себя на природе как дома. Еще в первые годы нашей дружбы я обнаружил его особую тягу к длительным ночным прогулкам или даже к ночевкам в каком-нибудь незнакомом месте.

Пребывание на природе оказывало на него необычайное воздействие. Он становился совершенно другим человеком, не таким, каким был в городе. Определенные стороны его характера проявлялись только здесь. Он никогда не бывал таким собранным и сосредоточенным, каким был во время прогулок по уединенным тропинкам в буковых лесах Мюльфиртеля или ночью, когда мы предпринимали недолгую прогулку на гору Фрайнберг. Под ритм шагов его мысли текли более гладко и целенаправленно, чем в каком-то другом месте. В течение длительного времени я не мог понять в нем одно своеобразное противоречие. Когда на улицах ярко светило солнце и свежий, живительный ветер приносил в город запах лесов, непреодолимая сила влекла его с узких, душных улиц в леса и поля. Но едва мы добирались до открытой сельской местности, как он начинал уверять меня, что не смог бы снова жить за пределами города. Для него было бы ужасным оказаться вынужденным жить в деревне. Несмотря на всю любовь к природе, он всегда радовался, когда мы возвращались в город.

У моего друга был свой способ заставить природу служить себе. Он имел обыкновение находить уединенный уголок за городом, который посещал снова и снова. Каждый куст и каждое дерево были там знакомы ему. Там ничто не могло побеспокоить его во время размышлений. Природа окружала его, как стены тихой, удобной комнаты, в которой он мог без помех взращивать свои необузданные планы и идеи.

Совершенно другими были наши дальние экскурсии. Особых приготовлений не требовалось: единственным реквизитом была крепкая палка для ходьбы. Со своей повседневной одеждой Адольф обычно носил разноцветную рубашку и – как знак его намерения предпринять длительное путешествие – вместо обычного галстука надевал шелковый шнурок с двумя свисающими вниз кисточками. Мы не брали с собой еды, но где-нибудь доставали себе кусок черствого хлеба и стакан молока. Какие это были замечательные, беззаботные времена!

Мы презирали железные дороги и автобусы и везде ходили пешком. Когда бы мы ни совмещали наше воскресное путешествие с прогулкой к моим родителям, которая имела для нас то преимущество, что мой отец угощал нас хорошим обедом на постоялом дворе, мы отправлялись в путь достаточно рано, чтобы встретиться с ними в нашем пункте назначения, до которого они ехали на поезде. Мой отец особенно любил небольшую деревушку под названием Вальдинг, которая привлекала нас потому, что поблизости протекала речка Родель, в которой мы любили купаться в теплые летние дни.

В моей памяти остался один случай. Мы с Адольфом вышли с постоялого двора, чтобы искупаться в речке. Мы оба были довольно хорошими пловцами, но моя мать тем не менее нервничала. Она пошла следом и встала на выступающем утесе, чтобы наблюдать за нами. Утес наклонно уходил вниз, к воде, и был покрыт мхом. Моя бедная мать, которая с беспокойством наблюдала за нами, поскользнулась на гладком мхе и съехала в воду. Я находился слишком далеко, чтобы тут же помочь ей, но Адольф немедленно прыгнул за ней в воду и вытащил ее на берег. Он всегда оставался преданным моим родителям. В 1944 году на восьмидесятилетие моей матери он прислал ей продуктовую посылку.

Меня часто спрашивали – и даже Рудольф Гесс, который однажды пригласил меня навестить его в Линце, – было ли у Адольфа в те годы, когда я его знал, чувство юмора. Люди из его окружения говорили, что его недостаток ощущается. В конце концов, он был австрийцем, и в нем должна была быть доля знаменитого австрийского чувства юмора. Безусловно, Гитлер, особенно после короткого и поверхностного знакомства с ним, создавал о себе впечатление глубокого и серьезного человека. Эта безмерная серьезность, казалось, затеняла все остальное. Все было точно так же, когда он был молод. К любой проблеме, встававшей перед ним, он подходил с чрезвычайной серьезностью, которая не вязалась с его шестнадцатью или семнадцатью годами. Он был способен любить и восхищаться, ненавидеть и презирать – все это с величайшей серьезностью. Но одного он не мог сделать – отнестись к чему-нибудь с улыбкой. Это касалось даже того, что не интересовало его лично, например к спорту, явлению того времени, – это было так же важно для него, как и что-либо другое. Его проблемам не было конца. Глубокая серьезность не переставала заставлять его энергично браться за новые проблемы, и если в какой-то момент он их не находил, часами размышлял дома над книгами и копался в проблемах прошлого. Эта необыкновенная вдумчивость была самой поразительной чертой его характера. Многие другие качества, характерные для молодости: бездумное времяпрепровождение, жизнь только сегодняшним днем, удобная позиция «чему быть, того не миновать», в нем отсутствовали. Даже «схождение с рельсов» в бурные молодые годы было ему чуждо. Удивительно, но он считал, что все это не приличествует молодому человеку. И поэтому юмор ограничивался самой интимной сферой, словно это было что-то запретное. Обычно его юмор был направлен на людей из ближайшего его окружения, другими словами, на ту область, в которой для него проблем больше не существовало. По этой причине его мрачный и неприятный юмор часто смешивался с иронией, но всегда дружеской. Так, однажды, увидев меня на концерте, где я играл на трубе, он сильно забавлялся, изображая меня, и утверждал, что с раздутыми щеками я был похож на одного из ангелов Рубенса.

Я не могу закончить эту главу, не упомянув об одной из характерных черт Гитлера, которая, как я открыто признаю, кажется сейчас парадоксальной темой для обсуждения. Гитлер был полон глубокого понимания и сочувствия. Он проявлял ко мне самый трогательный интерес. Я мог не говорить ему ни слова, но он точно знал мое настроение. Как часто это помогало мне в трудные времена. Он всегда знал, что мне нужно и чего я хочу. Как бы сильно он ни был занят собой, у него всегда находилось время для дел тех людей, которые его интересовали. И не случайно именно он убедил моего отца разрешить мне изучать музыку и тем самым решающим образом повлиял на мою жизнь. Это, скорее, было результатом его отношения ко мне, стремления участвовать во всем, что касалось меня. Иногда у меня было чувство, что он живет не только своей, но и моей жизнью.